Проснувшись, Тимур долго соображал: куда его занесло, и с какой такой стати стены мерцают. Наконец до него дошло, что стены мерцают из-за мерцания монитора, на котором пафосная надпись «смертельная опасность» сменялась обычным сообщением о немедленной эвакуации (из-за шуток коллег из космопорта оно имело обыкновение появляться по всякому пустяковому поводу – вплоть до перегоревших предохранителей на резервной системе воздухообеспечения).
Никифорофф опрометью вскочил, рванулся к шкафу с аварийным комплектом, вывалился из него в скафандре и, с ранцем НЗ в руках, поскакал к выходу. Скакал он потому, что, из-за сбоя автоподгонки скафандра, обувь получилась на два размера меньше. Речь его расцвечивалась словами, которые спятивший компьютер воспринимал не иначе как команду к немедленному старту в направлении проживания родни сотрудников фирм-изготовителей скафандра и корабля. К счастью, подготовка к старту прерывалась на сообщение о критическом режиме работы реактора, а слов, что могли бы быть истолкованы в качестве подтверждения безусловного старта, в цветастом монологе Никифороффа не встречалось. Приложившись, впопыхах, головой о верхний край люка и разогнав столпившиеся перед люком звезды, Тимур вывалился из корабля и поскакал по скалистой равнине в «белый свет», попутно обретая навыки литературной речи. Метров через 50 он ощутил спиной мягкий толчок взрывной волны, счетчик радиации завыл дурным басом, а в голове у Никифороффа взорвалась сверхновая. Последним, что он услышал были писклявые вопли протеста.
Сознание возвращалось медленно и через «не могу»…
В голове крутился обрывок очень страной мысли, которая, при ближайшем рассмотрении, звучала как вопрос о значении термина «сотовый телефон». От удивления в голове Никифороффа прояснилось, он, наконец, раскрыл глаза и уставился в скалистый грунт у себя перед носом. По камню змеились золотистые прожилки, сверкающие искорками статических разрядов. Некоторое время он любовался этим зрелищем, пока вестибулярный аппарат не напомнил о том, что человек – это звучит гордо и не подобает оному находиться в столь скрюченном состоянии. Тимур вытащил из под себя ранец с НЗой, а затем, простонав, принял сидячее положение. Солнце делало вид, будто бы светит, причем светит жарко, но почему-то Никифороффу казалось, будто бы оно не светит вовсе. Он потряс головой в надежде прояснить мысли и на глаза ему попалась крысиная лапа, которая нетерпеливо барабанила по земле.
- Ну что – оклемался наконец, первопроходец засыренный? Нога не болит?
Тимур прислушался к ощущениям и решил что, по большому счету, он в порядке.
- Нет, не болит – ответил он, проверяя речевую функцию своего организма. К его большой радости говорилось то, что хотелось сказать.
- Странно – язвительно продолжил голос – а у меня хвост, почему-то, болит. К чему бы это?
- К волосатым пингвинам – ответил Тимур, окончательно приходя в себя
- Что, съел? – обратился он к ошарашенному Крыссу – Это тебе ни одно ИП не расшифрует!
- А теперь объясни мне, что за дребедень со мной на корабле приключилась, и почему дребедень приключилась с кораблем, разнеся его в дребадан – раскатистость звуков приятно щекотала лобные доли Никифороффа, доказывая, что в себя он все же пришел не полностью – так, на пороге остановился.
- Прям вечер вопросов, – раздраженно сказал Крысс – И с какой стати я должен тебе все рассказывать?
- А с такой, что под моей подошвой может оказаться не только хвост, но и более важные части твоего тела...
- Что может быть важнее хвоста? Ну ладно, ладно, так и быть скажу, но только для тебя – зачастил Крысс, пытаясь отодвинуться от грозно поднявшегося Тимура, попытки не удавались – мешала застрявшая в расщелине лапа, - Какой ты злой, а еще научный сотрудник…
- Жизнь научила! – рявкнул Тимур – ты будешь говорить или нет? Что-то у меня подошвы зачесались.
Крысс горестно вздохнул и начал свой рассказ (эта фраза потом может свободно вырезаться)
|